"Макс и продавец конфетных туфлей": Краткое содержание и ключевые моменты
Рассказ повествует о школьной жизни, дружбе и забавных ситуациях, происходивших с учениками гимназии.
Эпизод с диктовкой
Зуев усердно молился, так как через несколько минут в классе должна была начаться страшная диктовка, которую все ждали одиннадцать дней. Мне особенно жалко Тимошу Макарова, моего лучшего друга, сидящего сзади, наискосок от меня. У него недавно был тиф, и он сильно отстал от класса. В нашем классе я считался чемпионом диктовки. Не знаю отчего, но чуть не с семилетнего возраста я писал без единой ошибки самые дремучие фразы. По другим предметам я бывал зачастую слаб, но по русскому языку у меня была сплошная пятерка, хотя и случалось, что тут же, по соседству с пятеркой, мне ставили в тетрадку единицу - за кляксы.
Чтобы помочь своим товарищам, главный герой придумывает систему сигналов:
- Дерну раз - запятая.
- Два - восклицательный.
- Три - вопросительный.
- Четыре - двоеточие.
Тимоша весело кивает головой и пыжится сказать мне какое-то слово. Рядом с ним сидит Муня Блохин, маленький, кудрявый и быстрый. Не может же он допустить, чтобы таким замечательным изобретением пользовался всего один человек! Нет, за спиной у Тимоши сидит второгодник Бугай. Блохин достает из кармана бечевку и протягивает ее от Тимоши к Бугаю. За Зюзей Козельским, на «Камчатке», у самой стены сидят знаменитые на всю гимназию губошлепы и лодыри, пучеглазые братья Бабенчиковы. - Не забудьте же, - повторяет Блохин. - Раз - запятая, два - восклицательный, три - вопросительный, четыре - двоеточие. А Зуев хоть и крестится, хоть и бормочет молитвы, но краем глаза все время поглядывает на меня и на Муню.
Но вот распахнулась дверь. В класс вошел не Бургмейстер, не сиятельный Люстих, которым нас пугали одиннадцать дней, а какой-то дубоватый незнакомец с неподвижным, топорным лицом. Пришлось поработать моей правой ноге! «В тот день (дерг!), когда доблестный Игорь (дерг!), ведущий войска из лесов и болот (дерг!), увидел (дерг!), что в поло (дерг!), где стояли враги (дерг!), поднялось зловещее облако пыли (дерг!), он сказал (дерг! дерг! дерг! дерг!): «Как сладко умереть за отчизну!» (дерг! Наши парты дрожали, как в судороге. Я без устали передавал свои сигналы Зуеву, и Тимоше, и Муне. По окончании диктовки дубоватый незнакомец с неподвижным, топорным лицом взял наши тетради и унес неизвестно куда. И благодарила же меня вся спасенная мною шестерка!
Однако, радость была недолгой: незнакомец прочитал, как Козельский написал диктовку, вызвав смех в классе. После этого дня я долго не мог ни кашлянуть, ни засмеяться, ни вздохнуть, ни чихнуть - так болели у меня ребра от той благодарности, которую выразили мне мои сверстники, главным образом братья Бабенчиковы.
Эпизод с попом Мелетием
Через два года, в пятом классе, произошла история с попом Мелетием, который был обидчивым и рассеянным.
Поп Мелетий, заметив что-то неладное, вызвал учеников к доске. Мелетий продолжал говорить о моих злодеяниях, называя меня каким-то онагром. Сегодня же, как нарочно, пятница, а Мелетий тысячу раз говорил нам, чтобы по средам и пятницам, особенно великим постом, мы, православные, и думать не смели о мясе, ибо господь бог будто бы обижается, если мы съедим в эти дни кусочек ветчины или, скажем, говядины. Вокруг собралась толпа. В толпе я увидел Зуева. Он стоял за спиной у Мелетия и с самой простодушной улыбкой обсасывал куриную ножку.
Эпизод с Шестиглазым
Герой вспоминает случай, когда Зюзя переделал в дневнике единицы на четверки, чтобы избежать наказания от отца. Началось с того, что Зюзя получил на этой неделе целых две единицы - по каким предметам, не помню. Эти единицы были проставлены классным наставником Флеровым в его школьный дневник. И он должен был показать их отцу, чтобы тот подписался под ними. Но так как Зюзин отец, владелец ресторана у Воронцовского сада, грозился избить его за первую худую отметку, он, по совету своего товарища Тюнтина, переделал у себя в дневнике обе единицы на четверки. Что было делать? Если классный наставник увидит ужасные дырки, лучше Зюзе не возвращаться домой. И вот вчера вечером, по совету того же Тюнтина, Зюзя решил похоронить свои единицы в глубокой могиле, из которой они не могли бы воскреснуть. Был лишь один свидетель этих тайных похорон дневника: пес Эсхил, ньюфаундлендской породы. Эсхил принадлежал Шестиглазому. Шестиглазый каждое воскресенье прогуливался с Эсхилом по приморской аллее с незажженной сигарой во рту. У Эсхила были добрые, человечьи глаза. Теперь этот дневник находился в правой руке Шестиглазого, вымазанный землею, измятый и рваный. Я так глубоко задумался о собственных своих злоключениях, что даже не заметил, как Зюзя ушел.
Воспоминания о маме
Мама у меня очень бесстрашная. В жизни у нее есть только один страх: как бы не исключили меня из гимназии. Всякий раз, когда в гимназии со мной случалась беда, мама брала полотенце, смакивала его уксусом и обматывала вокруг головы. Мама моя была чернобровая, осанистая, высокая женщина. Я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь называл мою маму прачкой, и очень удивился бы, если б услышал. Держала она себя гордо, с достоинством. Ни с кем из соседей не водила знакомства. По праздникам, уходя со двора, надевала кружевные перчатки и стеклярусную черную шляпку, а узлы с белье...
Герой вспоминает, как мама защитила квартиру мадам Шершеневич от вора. Как расправилась она с этим грабителем, который забрался ночью в квартиру мадам Шершеневич! Это случилось три года назад. Мадам Шершеневич тогда не было дома. Она с мужем уехала в Киев, и ее квартира стояла пустая. Охранять эту пустую квартиру она попросила маму. Болонки жили с нами. Им требовались особые кушанья, и ради этого нужно было очень часто ходить на базар. Нужно было ухаживать за всеми цветами - а цветов у мадам Шершеневич было великое множество, - поливать их утром и вечером. Нужно было уничтожать целые батальоны клопов, которые гнездились у мадам Шершеневич повсюду: в диванах, за обоями, в кушетках, даже в зеркалах и картинах. И вот однажды душною лунною ночью маму разбудил собачий лай. В столовой, выходившей на улицу, тявкали все четыре болонки мадам Шершеневич. Мама вбежала туда полуодетая и увидела, что на подоконнике, в самом ярком свете, стоит среди фуксий, олеандров и фикусов какая-то мужская фигура. Мама всмотрелась: замухрышный оборванец лет семнадцати, а может, и меньше, растрепанный, весь дрожащий, без шапки, взобрался на второй этаж (должно быть, по водосточной трубе) и завяз в самой гуще растений. Увидев маму, замухрышка схватил с подоконника горшок с каким-то цветком и, выругавшись простуженным голосом, кинул его, как бомбу, в болонок. Те взвизгнули, завыли, заплакали и на минуту разбежались кто куда. Весь этот трезвон разбудил меня. Тут только сообразил я, что делать, и кинулся черным ходом за дворником. Дворницкая была заперта. Из соседней квартиры на мои стуки выбежал денщик генеральши Ельцовой, человек усатый и громадный.
Герой вспоминает, как семья обеднела из-за его болезни. И вот, когда мама стояла однажды в ломбарде у стойки, держа в руках последнюю нашу роскошь - шкатулку из карельской березы, - она в очереди увидела вдруг Циндилиндера. По маминому исхудалому лицу и по той ничтожной шкатулке, которую она принесла заложить, он увидел, что с нею беда. Мама рассказала ему о моей скарлатине.
Описание мамы: Держала она себя гордо, с достоинством. Ни с кем из соседей не водила знакомства. По праздникам, уходя со двора, надевала кружевные перчатки и стеклярусную черную шляпку, а узлы с белье...
